You are viewing viazmitinova

Tired of ads? Upgrade to paid account and never see ads again!
viazmitinova [entries|archive|friends|userinfo]
viazmitinova

[ userinfo | livejournal userinfo ]
[ archive | journal archive ]

доп. - к рецензии Константина Кравцова на книгу Бориса Кутенкова "Неразрешенные вещи" [Mar. 5th, 2015|05:02 pm]
viazmitinova
В предыдущем посте я писала о только что опубликованном в журнале "Знамя" (№ 3 за 2015 год) тексте Константина Кравцова о книге Бориса Кутенкова "Неразрешенные вещи" и о затронутой Кравцовым - в связи с моим послесловием к этой книге - проблеме бунта поэта, в связи с чем позволю себе напомнить о своем, опубликованном в журнале Лиterraтура (№XIV, август 2014) тексте «Смерть и бессмертие», в котором я пишу о бунтарстве поэта и его истоках. Мне кажется, и этот мой текст вполне согласуется с текстом рецензии Константина Кравцова. Желающие могут ознакомиться с ним здесь: http://literratura.org/nosleep/criticism/391-lyudmila-vyazmitinova-smert-i-bessmertie.html
linkpost comment

к рецензии Константина Кравцова на книгу Бориса Кутенкова "Неразрешенные вещи" [Mar. 5th, 2015|04:14 pm]
viazmitinova
В только что вышедшем журнале "Знамя" (№ 3 за 2015 год) - интересный текст Константина Кравцова о книге Бориса Кутенкова "Неразрешенные вещи" (http://magazines.russ.ru/znamia/2015/3/21k.html). В самом его начале Кравцов пишет: "О неразрешенном можно говорить как о чем-то неразгаданном, на что и обращает внимание Людмила Вязмитинова в рецензии-послесловии «Поэт и его муза»: «С одной стороны, слово “неразрешенный” означает “недозволенный”, а с другой — “непроявленный” или “неустраненный”». И далее, после нескольких слов о якобы лежащем на поверхности бунте (против кого/чего, почему и во имя чего — не указывается), начинаются рассуждения по поводу конфликта поэта и его музы. Но что это значит? Кто такая Муза, о которой не идет речи ни в одном стихотворении сборника? Подразумевается, что это некая субстанция, благодаря воздействию которой поэт «поет», то есть становится поэтом".
В связи с этим мне хотелось бы сказать, что я, может быть, использовала здесь слишком сильное слово - "конфликт", имея в виду, скорее, тревожащее поэта отсутствие ощущаемого им как должное взаимодействие с этой - здесь неважно как обозначаемой субстанции, дающей ему возможность исполнять призвание поэта. В остальном же, как мне кажется, мой текст вполне согласуется с текстом Константина Кравцова. Что же касается "бунта" поэта, то об этом предмете я сказала то, что имею по этому вопросу, в тексте, который есть в сети и о котором - в следующем посте. А здесь - текст моего послесловия к книге Бориса Кутенкова, чтобы каждый, кому интересно, мог с ним ознакомиться:
Поэт и его муза
В новой книге Бориса Кутенкова два действующих лица: «он» и «она», поэт и его муза. К ней все его устремления, её он видит во множестве «она», с ней ощущает себя связанным неразрывно и навсегда. Он объясняет ей сложившуюся ситуацию: «в эдеме выбито окно // сворован лучший плод // но стёкол некому чинить», «говоришь мне и говоришь, // что-то важное говоришь», «я не верю ещё, ещё». Возмущается: «что ты солнышко ищешь во мне упёрто // теребишь фэйсбучишь по пустякам». Просит: «не поучай меня без надобности», «приучи меня к речи неправильной, // злым глаголам, плохим новостям», «приходи устать от меня вдвоём, // поиграть с погасшим вчерашним днём. // разожги обычный, не мировой // или просто постой за моим плечом», «совпади со мной, проруби окно, // проруби окно – прорасти крыла». Обещает: «я к твоему плечу не в силах оторваться // когда-нибудь склонюсь когда когда-нибудь». Заклинает: «Днём облачным, а ночью – огненным, // и днём и ночью – болевым, – // веди меня водой и оловом, // прямого, – трудным и кривым».
Нерв этой книги, эмоциональное напряжение, сплавляющее воедино её тексты, задано внутренним конфликтом, который есть конфликт между поэтом и его музой. Целью же в данном случае является обретение того истинного голоса поэта, который устанавливается только по мере уяснения им, что же представляет собой его муза, и налаживания с ней должных – для них обоих – отношений. И можно только в очередной раз удивиться, насколько точно название поэтической книги отражает её содержание.
С одной стороны, слово «неразрешённый» означает «недозволенный», а с другой – «непроявленный», или «неустраненный». Безусловно, в названии книги «работают» оба значения. На поверхности лежит первое – озвучивающее состояние бунта против (неважно, извне усвоенного или чем-то внутренне обусловленного) некоего разрешённого или дозволенного. За любым дозволенным стоит ранее произведённое кем-то проявленное, здесь же важно, что имеет место попытка прорыва, всегда связанная с бунтом против разрешённого, и движущая сила этого прорыва – стремление превратить «неразрешённый» – во втором значении этого слова – конфликт между поэтом и его музой в «разрешённый», то есть проявленный и, возможно, устраненный.
Способ, с помощью которого Борис Кутенков осуществляет свой «прорыв», определяется тем, что его поэзия принадлежит, как мне уже довелось писать, к «срединному течению», которое можно назвать «традиционалистским» и которое «вбирает в себя результаты экспериментов», постоянно идущих в культурном пространстве и во множестве имевших место «в поэзии на протяжении ХХ века» и «на рубеже XX и XXI веков»1. [1 Людмила Вязмитинова. «Сердца четырёх». Новая Реальность, № 38, 2012 (http://www.promegalit.ru/publics.php?id=5150).]
Там же цитируется характеристика современной поэзии, данная Кутенковым на одном из выступлений: «вся вторична, все её поле вспахано и засеяно, на нём уже невозможно найти свой клочок земли», с комментариями, что «культурное пространство пересыщено тем, из чего поэту требуется построить "свой голос"». И в этом пространстве «есть настолько всё, что оно воспринимается как целостная система, по отношению к которой всё вторично, а в результате приходится действовать в пустоте», являющейся «той самой всё вобравшей в себя "содержательной пустотой", которая называется вакуумом» и есть «первооснова мира».
И далее: «"Свой голос", то есть способ, которым поэт с той или иной степенью успешности решает стоящую перед ним задачу работы со словом и своим сознанием», «в данном случае определяется в ходе приспособления под себя того, что уже усвоено культурным пространством. Что не исключает, понятно, возможности по мере реализации себя оказаться сколь угодно далеко от и так весьма размытых границ того, что воспринимается как традиционное».
Я позволила себе весьма пространное самоцитирование исключительно в силу того, что новая книга Бориса Кутенкова полностью подтверждает вышеприведённые постулаты. Более того, «свой голос», звучащий в этой книге, во многом формируется настолько страстным поиском внутри сложившегося культурного пространства – с целью обрести некую точку (или точки) опоры, что позволяет прояснить некоторые важные вопросы в отношении экспериментаторства.
Работая с «содержательной пустотой» (слово «пустота» с близкими по значению эпитетами встречается на страницах книги), «по отношению к которой всё вторично», Кутенков использует метод, который можно назвать вариантом «осколочной техники». Эту «технику», имеющую дело с «фрагментами», которые «не складываются ни во что, и по ним трудно угадать, каким было утраченное целое», описала Татьяна Михайловская в предисловии к своей книге «То есть», сдвоенной с книгой Руслана Элинина «Эпиграфы»2. [2 М.: Издание Е. Пахомовой, 1998] Надо сказать, что «фрагменты» Михайловской и Элинина всё-таки «складываются» в соответствующий целям поэтического текста посыл, но действительно, как она пишет, не образуют то «целое», которое бывает в «мозаике».
У Кутенкова «фрагменты» также не образуют присущее мозаике «целое», однако в его текстах оно легко угадывается: это история русской поэзии ХХ и начала XXI вв. И если у Михайловской и Элинина «осколками» являются отдельные тексты, то у него и сами тексты состоят из того, что можно назвать «осколками» наработанного в русской поэзии за многие десятилетия – от Серебряного века до наших дней. Собранные в книгу, они представляют собой нечто вроде расплава (недаром в книге есть строка «сладко плакали вещи и плавились вещи»), в котором «осколки», отсылающие к Анненскому, Блоку, Гумилеву, Маяковскому и далее, Окуджаве и далее, Воденникову, Константину Кедрову, Вадиму Месяцу, Сергею Круглову и далее, соединяясь в разных вариантах, участвуют в процессе выплавки некоего нового «целого». И надо понимать, что речь идёт о выработке личной поэтики, то есть «своего голоса» путем экспериментаторства в рамках наработанного в культурном поле, хотя, как сказано выше, нельзя ни точно определить эти рамки, ни предсказать, произойдёт ли далее у автора выход за их пределы.
Характерно, что описывая ситуацию сегодняшнего дня, Кутенков говорит о «такой обжитой пустоте», в которой «всё смешалось» и «сместилось куда-то вбок», и там «в ночи ледяной» «замёрзший» «соловей поёт» и «цветёт репей», «и неясно, о чём трезвон». Тем не менее, сквозь эту мешанину всего и вся у него проходит отсылающий к «трамваю» Гумилева сквозной образ «в никуда ниоткуда» движущегося «вагона», в который «заскакивает» лирический герой – «он», поэт, и в котором есть «она», его муза, «тоже ездящая взад-назад». И на страницах книги «качается вагон // качается вагон // кончается вагон», временами являясь в виде «повозочки» или «плетущейся телеги», в итоге превращаясь в «поезд номер неясность», а затем – в «любовью» «навьюченный» самолёт».
Положение поэта и его музы, движущихся в неизведанное будущее в «вагоне» жизни и культурной ситуации, весьма неоднозначно, и разобраться в нём практически невозможно, да и нет в том особой нужды. Стоящее за всем этим таинство хорошо описано в двух идущих друг за другом лучших, на мой взгляд, текстах книги – «вот любовью летит самолёт навьючен…» и «ты хотела криэйтора девочка…». В первом описана кульминация конфликта между поэтом и музой:
по звёздному трапу спускается маленькая гермина
разбивает небесную мандолину обрывает песню
<…>
протягивает руку на дно колодца достаёт голос
рассматривает на просвет
держит не отпускает
держит не отпускает
держит
не отпускает
Во втором – искомое состояние разрешённости этого конфликта:
так летим же мы сокол и ласточка
мы мудрейшие голуби дарлинг
не верёвка на горле а ленточка
новогодняя завязь подарка
дурим змей как последние дервиши
проверяя корзину на верность
и уже не заметить как бережно
с глубиной поравнялась поверхность
Если оценивать «голос» Бориса Кутенкова в контексте происходящего в современной поэзии, то он явно тяготеет к метареализму. При этом лёгкая ирония и несложнаяконцептуальная игра практически растворяются в серьёзности, свойственной ему при воспроизведении непостижимой множественности реальностей, на которые распадается наш мир при попытке проникнуть в суть вещей.И просто подкупает страстность, с которой он ведёт свой поиск, как говорил Гумилёв, «лучших слов в лучшем порядке.
linkpost comment

Нью-Йоркская презентация пятого выпуска альманаха "Новая кожа" [Feb. 11th, 2015|12:15 am]
viazmitinova
Позволю себе несколько слов о презентации пятого (бумажного) выпуска литературно-художественного альманаха «Новая кожа» (Нью-Йорк, главный редактор Игорь Сатановский, содержание номера http://nk.kojapress.com/content5.html), состоявшейся в минувшую субботу, 7 февраля в Дуэк-центре Бруклинской публичной библиотеки города Нью-Йорк (куратор русскоязычных программ Алла Ройланс). Это было весьма динамичное и занимательное мероприятие, органически включившее в себя – как и положено истинному авангардному искусству – живопись, музыку и чтение вслух поэзии и прозы с использованием современных технических возможностей. Ведущий Игорь Сатановский особо подчеркнул, что альманах – литературно-художественный, сделав ударение на слове «художественный», и присутствующие смогли насладиться проецируемыми на экран с компьютера рисунками художников – авторов номера в сопровождении кратких комментариев Сатановского. Выступления литераторов начались с появлением на экране живущего в Берлине и находившегося на тот момент в этом городе поэта Александра Дельфинова, в связи с чем он присутствовал в Дуэк-центре виртуально – благодаря установленной по скайпу связи. Вслед за тем свои произведения читали физически присутствующие на презентации авторы номера: поэт Катя Капович (Бостон), поэт Саша Гальпер (Нью-Йорк), художник и литератор Григорий Капелян (Нью-Йорк), поэт, литературовед и переводчик Ян Пробштейн (Нью-Йорк) и поэт Глеб Симонов (Нью-Йорк). При этом Ян Пробштейн прочел отрывок из своего перевода «Cantos XIV-XVI» Эзры Паунда, сопроводив чтение стихов небольшим рассказом об истории их написания (публикация этого материала в альманахе посвящена «100-летию начала Первой мировой войны»). Вслед за этим последовало блестящее выступление музыканта и композитора Камиля Чалаева (Париж), исполнившего (если я правильно расслышала) «сложноподчиненную интонацию для фортепианного трио» и рассказавшего об особой – «пифагорейской» – настройке рояля с помощью «чистой квинты скрипки», об исполнении Баха на скрипке и о работе с детьми-инвалидами, страдающими аутизмом, которые могут делать «потрясающие вещи». Мероприятие в Дуэк-центре завершилось выступлением Игоря Сатановского, прочитавшего один из своих, опубликованных в альманахе текстов, а презентация продолжилась, как принято говорить, в формате неформального общения в русском бистро «Karloff».
Вот несколько фотографий с вышеописанного литмероприятия:
DSC03146DSC03158DSC03169DSC03170DSC03175DSC03181DSC03193
linkpost comment

Marta & Igor's Holiday Party [Dec. 29th, 2014|01:29 am]
viazmitinova
Отлично прошел вечер!
Но особое спасибо - хозяйке дома за потрясающее угощение.
Похоже, для всех гостей это было первое знакомство с польской кухней:
борщ с "ушками", непередаваемо нежными, с белыми - как я поняла - грибами,
нежнейшая солянка с пятью видами мяса вкупе с сардельками под особым соусом
- словом, слов нет, как вкусно!
И всем спасибо за теплое, дружеское общение!!!
WP_20141227_009
WP_20141227_001WP_20141227_003WP_20141227_006
linkpost comment

Андрей Цуканов "Гуси Лонг-Айленда" [Dec. 27th, 2014|12:50 am]
viazmitinova
вышел новый номер "журнала ПОэтов" - № 7-8 (60) за 2014 год, с ним можно ознакомиться в сети (в формате pdf на портале "Мегалит" http://www.promegalit.ru/numbers/zhurnal-poetov_2014_8.html), а презентация прошла в минувший четверг в салоне "Классики 21 века".
в этом номере - на русском и в переводе на английский  - текст Андрея Цуканова "Гуси Лонг-Айленда", который я читала в том же салоне в июле 2013 года также на презентации "журнала ПОэтов"
вот страничка с этим текстом + автор читает этот текст в русском книжном магазине Нью-Йорка в марте 2013 года + я читаю этот текст в Чеховке
Gusi_PO_8_2014vlcsnap-2013-03-11-00h31m47s11chitka_Gusi_Long_Island_04_07_13
link3 comments|post comment

О романе Ирины Муравьевой («Новый журнал», 2012, Кн. 268) [Feb. 10th, 2014|12:25 am]
viazmitinova

На недавно прошедшей в Бруклинской публичной библиотеке "Трансатлантической матрице" (http://kultinfo.com/novosti/1542/) Владимир Войнович - Ирина Муравьева говорилось в основном о сатире. При этом Ирина Муравьева была заявлена как автор романа "Страсти по Юрию", в котором сатира, на мой взгляд, далеко не главное. Об этом романе я написала текст, который  был опубликован - в позапрошлом году, в "Новом журнале", в Кн. 268. Однако в сети этот текст не вывешен, и я решила восполнить этот пробел. Вот этот текст:


Людмила Вязмитинова

Опубликовано: «Новый журнал», 2012, Кн. 268, с. 353-356.                

Мастер и его три Маргариты

Ирина Муравьева. Страсти по Юрию. М.: ЭКСМО, 2012. – 288 с. – (авторская серия «Высокий стиль. Проза И. Муравьевой»)

Спрошу я стул, спрошу кровать:
«За что, за что терплю и бедствую?»
«Отцеловал – колесовать:
Другую целовать», ответствуют.
Марина Цветаева

Имя родившейся в Москве и уже много лет живущей в Бостоне писательницы Ирины Муравьёвой знакомо множеству читателей по всему миру, ее проза переведена на многие языки, ее произведения выходили в финал престижных литературных премий. А рассказ «На краю» вошел в состав сборника 26 лучших произведений женщин-писателей мира. И новая книга – «Страсти по Юрию» подтвердила ее статус одного из самых интересных авторов «женской литературы». Эту литературу можно определить как опирающуюся на присущий женщине – не худший или лучший, чем мужчине, а несколько иной – способ восприятия и осмысления мира, что дает возможность увидеть его под особым ракурсом, несколько иначе осмыслить непреложные для всех законы бытия. 

         Дело не в том, что именно тот или иной автор описывает в своем произведении, хотя бы и рутину ведения домашнего хозяйства, а в том, какой мессидж стоит за этим описанием и насколько удачно он этим описанием передан. Так, в лучшем, может быть, на сегодня тексте Муравьевой – повести «Фелимон и Бавкида», описывается история жизни отнюдь не склонной к размышлениям о происходящем в стране «мужней жены» работника ГУЛАГа, кончающая ее неожиданным для окружающих сумасшествием. За трагедией женщины, прожившей жизнь в заботе о мужчине, вызывающем у нее идущие из глубины ее существа чувства неприязни и страха, встает трагедия целой страны, описанная множеством разных авторов, и Муравьева сумела сказать об этом свое слово.

         Эта повесть, как и все творчество Муравьевой, посвящена теме союза мужчины и женщины. Страницы ее книг заполнены историями о таких союзах, возникающих, длящихся и распадающихся, поданных как сугубо личное, частное дело человека, вовлеченного в происходящее в человеческом сообществе. Характерно, что описываемый Муравьевой мир – прежде всего мир чувств и эмоций, что соответствует женскому мировосприятию, и, как правило, накал чувств таков, что они приобретают характер страсти. Присущая страсти сила воздействия меняет, казалось бы, устоявшиеся обстоятельства, по-новому направляет судьбы людей, обнажая скрытое под привычной обыденностью и позволяя увидеть экзистенциально-онтологическую структуру реальности. В данном случае – применительно к отношениям мужчины и женщины, которые – и это показывает в своем творчестве Муравьева – являются важнейшей и неотъемлемой частью этой структуры.

         Новый роман Муравьевой – качественно новая ступень на пути стремления к этому видению. Исполненный в жанре романа-метафоры, он рисует метафорический мир – на основе судьбы реального человека, писателя Георгия Владимова. Главный герой происходящих в этом мире событий – его метафорический двойник, признанный «мастер», известный писатель Юрий Владимиров, пишущий роман, который, как он «чувствует», «будет писать до конца своих дней». Желание написать его, тем самым «пробившись» «к корням истории и одновременно к человеческой душе, прошедшей свой путь от паденья к паденью», будучи «заловленной» «внутрь зла», приобретает характер мучительной страсти, подчиняющей всю его жизнь, ради достижения этой цели он готов пожертвовать – и жертвует – буквально всем.

         Иными словами, перед нами – вариант доктора Фауста, отсылающий как к классическому его образу, созданному Гете в романе «Фауст», так и к отечественному, созданному Булгаковым в романе «Мастер и Маргарита». В отличие от них, у героя Муравьевой не одна, а три Маргариты. Названные другими именами – Арина, Варвара и Зоя, они в разном сочетании несут в себе черты Маргарит Гете и Булгакова, и союзом с каждой из них отмечены три периода жизни героя романа. И каждый раз это – разный Владимиров, при этом сильно разнятся не только обстоятельства его жизни, но и  состояния его души, сообразно чему рядом с ним – разные женщины.

         Центральное место в ряду этих Маргарит принадлежит второй – Варваре. Она появилась в жизни Владимирова после начала работы над романом, призванным дать ему знание жизни и человеческой души, и, временами пародируя булгаковскую Маргариту в попытках защитить «великого мастера» от жестокого социума, в основном несет в себе черты гетевской Маргариты. Очень красивая, «очень наивная» и «ребячливая» в свои тридцать с гаком, она «не уступает ни одной из героинь Достоевского и ни одной из античных героинь, а может, была посильнее и тех, и других». Не понимая сути того, чем занят человек, который во время телесного единения дарит ей «чудный мир» и «уносит, как волк на себе уносил Василису», она безоглядно и без остатка отдает ему и жизнь, и душу, и чувствует – так оно и оказалось, – что будет связана с ним и после смерти.

         Отношения Варвары и Владимирова основаны на страсти. Муравьева ассоциирует такие отношения с весенней порой в природе: «разомлевшая» земля, проливающийся на нее с неба дождь и зелень и цветение, иначе, бурное взаимодействие земли и неба, при котором земля жадно принимает в себя небо, наполняя мир энергией жизни. То, что происходит при телесном соединении мужчины и женщины, которые, как известно оба состоят из тела, души и духа, при том, что женщина по своей природе ближе к земле, к телесному, а мужчина – к небу, к духовному, таинство. Как бы то ни было, Муравьева пишет, что во время страстной телесной близости с Владимировым Варвара чувствовала, что «поднимается над грешной землею», а сам он о герое своего романа написал, что тот во время соития со страстно любимой женщиной ощутил, как его «душа» «взмывает в надмирную высь», в ее «огонь».

         Встреча Варвары и Владимирова произошла во время сильного весеннего дождя, после зимы, во время которой он начал писать роман. Зима же в его жизни связана с Ариной, первой, законной, «умной» и все понимающей Маргаритой мастера, дающей ему надежный «дом», который она многие годы «спасала» и «лечила». Поэтому весна любви Владимирова и Варвары – незаконная, и с описания такой – незаконной – весны Муравьева начинает свое повествование, точкой отсчета которого является начало второго периода жизни мастера: «Земля вся прогрелась… как будто бы завтра вся зазеленеет. А ей не цветения ждать полагалось, а колких и крепких объятий мороза». И «ужасом адским» «обожгло» «бодро» вошедшего «с мороза» мастера при виде «не по сезону», по-весеннему одетую вторую свою Маргариту.

Однако Владимиров, наравне с «особой душевной глубиной», обладал «железной устойчивостью, благодаря которой мог вытерпеть больше, чем другие», хотя – «и надорваться в конце концов». И он «терпит» последствия своей, по определению Арины, «дурной» и «опасной» «игры», разрываясь между «находившимися  по разные стороны души» не только Ариной и Варварой, но и потребностью быть вдали от суеты социума и невозможностью не вступить в активный конфликт с «ненавистной» ему советской властью. Главное для него – работа над романом, ради него он «готов лечь в гробницу живым». Варваре достается немного: давая «защиту», в которой она так нуждалась, он тут же и «режет» ее. И уже только «режет» Арину. Тогда как от обеих получает: от Варвары – обладание «своей женщиной», вкупе с незаконной, фаустовской молодостью (с ней он «чувствовал себя так, словно ему не пятьдесят, а восемнадцать»), от Арины – свой дом.

Как известно, Фауст хочет незаконного, невозможного по законам человеческой жизни, получает его, а потом теряет все, обрекая на смерть других и себя. Так и здесь: сначала Владимирова «вывели» из дома, затем – от остановки сердца – умирает Арина, потом «попросили» уйти из жизни Варвару, и он теряет возможность работать над романом, и наконец умирает он сам. Примечательно, что и он, и его главная Маргарита – Варвара умирают от одинаковой злокачественной опухоли «глубоко в животе», то есть, в жизни, впервые заявившей о себе у Владимирова – сразу после смерти Арины.

         Здесь необходимо отметить крайне важное обстоятельство. Страстно добиваясь союза – в жизни и смерти – с Владимировым, Варвара боялась, что «он может взять да уйти», «стать то ли странником, то ли монахом». Иными словами, отказаться от союза с женщиной. Боялась она напрасно: ему был нужен свой дом и в нем – своя, принадлежащая ему женщина, без этого он не мог ни работать, ни жить. И в романе, «пробиваясь» «к корням истории и человеческой душе», он исследует «природу» основанного на страсти союза мужчины и женщины. Его цель – отыскать душу своего героя, и в «огне» «надмирной выси», когда тот желает только одного: «не выпускать» свою женщину «из своих рук никогда», и во мраке «отвращения к Богу, которого не было», раз он допустил ее смерть, которая есть и его смерть.        

         Страсть чревата преступлениями через законы жизни, что ведет к разрушительным последствиям, несущим с собой боль и страдания, и перед человеком встает проблема «вытерпливания». То есть, речь идет о «преступлении и наказании». Для выяснения вопроса, насколько «больше, чем другие»,  «может вытерпеть» «мастер» Владимиров на  арену действия его жизни выходит Мефистофель, приводящий с собой его третью Маргариту – Зою, «объединенную» с ним одного рода  «романтическим привкусом». Здесь Муравьева прибегает к приему магического реализма: Мефистофель –  «преданный Владимирову всем сердцем» поклонник его творчества, «новый русский» Леонид Гофман, главная «печаль» которого заключается в том, что от него «ускользает» любовь.

         Он возвращает Владимирову славу, деньги и близкое общение с умной и красивой женщиной, тому же нужна только она – в качестве «его женщины», в его доме, и возможность работы над романом. На этот раз мера его «железной устойчивости» проверяется в ходе еще более «дурной» и «опасной» «игры»: уже не он, а его разрывают между союзами со второй и третьей Маргаритой. В жизнь Владимирова опять приходит весна, и земля, «принявшая» Арину и Варвару, «дышит любовью и словно ждет, что дождь наконец к ней придет с облаков, возьмет её всю». Но выясняется, что «все это» – «помимо него и его не хотело»: женщина, с которой он опять «помолодел», «влюбившись почти в шестьдесят», обвенчалась с ним – без «законного» оформления их союза, – но не имеет к нему «телесного расположения», более того, этого «не допускает» умершая, но оставшаяся его «женой» Варвара.

         Этот период жизни Владимирова, связанный со страстным желанием «завоевать» Зою и дописать роман, заполнен страданиями такого накала, что «вытерпливая» их, он переживает «обновление» – души и сознания. «Новый» Владимиров, осознавший свою вину перед тремя Маргаритами, перед жизнью, «сочинять» которую «вдруг стало казаться кощунством», поскольку «ее нужно жить, эту жизнь», уже уходя из нее, начинает писать «новый» роман. На этот раз описание жизни его героя, «сквозь» которую он «пробивается к корням истории и одновременно к человеческой душе», начинается не со страстной телесной близости мужчины со «своей» женщиной, а с праздника Рождества и радостного ожидания мальчиком прихода девочки, и «ее имя: Кристина». В радости кончается жизнь героя Муравьевой, прожитая, как он и хотел, «собственным, а никаким не общественным образом», и явившая, по словам видавшего виды врача, пример «редчайшего мужества».

Роман Муравьевой посвящен «памяти Георгия Владимова», и многие важные факты его жизни совпадают с фактами жизни героя романа. Но это не нон-фикшн, и тем более не биография, это роман-метафора. Однако в число решаемых Муравьевой задач входит задача показать внутреннюю жизнь человека, посвятившего себя творчеству, и цену, которую ему приходится платить за возможность создания своих произведений. Пожалуй, лучшего способа, чтобы почтить память большого писателя, не существует. А любителей литературы – не только «женской» –  можно поздравить с появлением романа, который хочется читать и перечитывать.  

link1 comment|post comment

ВСЕХ - С РОЖДЕСТВОМ! [Jan. 7th, 2014|01:21 am]
viazmitinova
Просмотрела сегодня несколько фильмов о Рождестве. Буквально во всех центральная проблема - реакция Иосифа на беременность Марии - вариации осознания ситуации именно Иосифом. В связи с этим вспомнила, что когда-то, скорее всего в 1988 году, в течение некоторого времени посещал ЛИТО "Сретенский бульвар" - тогда, понятно, еще молодой - человек по имени Андрей Финогенов, и, как водится в ЛИТО, принес он тогда напечатанные на машинке свои стихи, и некоторые из них запомнились - и помнятся до сих пор. А вот Андрей Финогенов исчез бесследно... Пробовала искать в сети - безрезультатно. Давно хотела вынести на суд публики несколько его текстов из той подборки, может, он и сам откликнется. Будет против - уберу его текст из сети, но поскольку тогда он принес нам эти тексты - значит, обнародовал их, и может, не только у меня они сохранились. Итак,
вот текст - один из тех, полустертых, машинописных.  . ,

Андрей Финогенов

ОТЕЧЕСТВО, КОТОРОГО НЕТ

Моделирую ситуацию: к Вам,
Именно к Вам /конкретно – к тебе, – что б было понятней, дурила/,
Является ангел. Нет, выше –
Архангел своею персоной,
И глядя сурово и прямо
В Ваши /твои, конечно/ бегающие глаза
Благовещает, что Ваша жена молодая
Зачала от Духа Святого.
Что дальше?
Не бойся, дурила.
Взгляни: на проспектах и в скверах
Хватает Марий быстролицых, но нету – Марии.
Марии беременны супом, салатом, картошкой и чаем.
Но не Мессией. Спите спокойно
Работники топора и рубанка и других инструментов.
Сейчас о другом я.
Где ты, Иосиф, плотник смиренный?
Распят твой сын на кресте.
Да сын ли? Гадай, не гадай  – не узнаешь.
Первенец твой.
Учил ты его ремеслу:
Честности, правде, структуре древесных волокон.
Где он теперь?
Ты плачешь, Иосиф?
Напрасно – не мать ты, не баба.
Может быть, ты не отец,
Но ведь ты же мужчина.
Сына ты потерял.
Умер он, с горечью бросив в лицо:
Нет в отчизне пророка!
Нет пророка – в отцах.
Он ушел.
Нарожаешь других –
Понятных, счастливых .
Твоих.
Слова не скажут такого и не посмотрят,
Как Тот.
Ну что ты, Иосиф?
Ждешь возвращения сына?
Ждешь воскрешения сына?
Думай, Иосиф.
Кто бы отец ему ни был,
Ты его вырастил. Значит,
Что-то ты дал ему,
Что он решился на крест.
Что-то жило в тебе тайно,
Что ты не знал, но ему подарил.
Жди, он придет – от Богоматери
К Богоотцу путь его дальний.
Путник из дома Давида,
Как там телец твой, Иосиф?
Достаточно жирен?
linkpost comment

«ОНИ УШЛИ. ОНИ ОСТАЛИСЬ» - в салоне "Классики XXI века" [Nov. 15th, 2013|10:19 am]
viazmitinova
Отлично прошел в Чеховке первый день чтений «ОНИ УШЛИ. ОНИ ОСТАЛИСЬ» (информация о чтениях – здесь https://www.facebook.com/OniUsliOniOstalis): буквально все выступления были интересны, и зал слушал замечательно. Будут в сети со временем и отчеты, и профессиональные фотографии, я же хочу отметить трех потрясающих – во всех отношениях – женщин-поэтов, которые выступали в это день:

Наталия Черных – рассказывала об Анастасии Харитоновой (1966-2003)


DSC01305 DSC01311

Дана Курская – рассказывала о Сергее Арешине (1982-2013)

DSC01312 DSC01318

Света Литвак – рассказывала о Игоре Юганове (1956-1999)

DSC01319 DSC01324

Литвак так же, по ее словам, пользуясь случаем, рассказала о погибшем от несчастного случая еще в 1982 году в возрасте чуть больше 20 лет Олеге Мустафине, с которым она вместе училась в художественном училище и который остался в ее памяти как трагически погибший поэт. Судя по тому стихотворению, которое она прочитала – единственному, у нее сохранившемуся, так это и было. В общем, получается. что рамки чтений и исследований биографий рано ушедших поэтов надо расширять во времени и пространстве. Тема явно стоит серьезных усилий –  вне зависимости от того, сколько успел сделать рано ушедший поэт. После присутствия на чтениях это становится очевидным.

А вот фото заключительных текстов ушедших поэтов:


DSC01328
linkpost comment

РУССКИЕ ПОЭТЫ SLASH АМЕРИКАНСКИЕ БИБЛИОТЕКАРИ [May. 31st, 2013|02:54 am]
viazmitinova
Подводя итоги состоявшегося 23 мая в нью-йоркском магазине русской книги № 21 четвертого по счету, посвященного «русским поэтам и переводчикам / американским библиотекарям» вечера SLASHа, куратор этой серии вечеров Ирина Машинская сказала, что, пожалуй, на этот раз достаточно отчетливо выявилось искомое в этом проекте – если обратиться к его аннотации – «общее у совсем разных поэтов, активно работающих в одной профессии», с помощью которой «добывают они себе пропитание».

В общем-то, это неудивительно, поскольку на этот раз речь шла о работе с книгами, и вполне понятна искренняя благодарность библиотеке всех троих героев вечера – Лианы Алавердовой, Елены Литинской, Евгения Соколовского – за возможность – на работе для пропитания! – раздвигать жизненный горизонт, имея дело с книгами и людьми, разными и интересными, тем паче это благотворно сказывается на собственном творчестве. Однако все же очень много, по сравнению с собственным творчеством, говорилось на этом вечере о профессии библиотекаря и библиотечном деле. На прежних вечерах SLASHа разве что только «киборг» Владимир Друк в своем выступлении сделал упор на «дневную» профессию, говоря о ней долго, горячо и заинтересованно.

При этом все трое говорили почти в унисон: дело важное, нужное, хорошо на сегодняшний день поставленное (правда, Евгений Соколовский охарактеризовал его как сопряженное с большим количеством рутины), но – SOS, SOS, SOS!!! – все меньше понимающих суть и назначение этого дела среди тех, от кого зависит его состояние и развитие, и издержки этого копятся с угрожающей быстротой. Сказать по правде, я, как и практически все в переполненном, не смотря на крайне дождливый день, зале, до этого вечера не замечала каких-либо особых сдвигов к худшему в положении библиотек: залы работают, книги выдают, народу полно, мероприятия всяческие проводятся.  

Однако, как сказала Лиана Алавердова, «библиотечная тема ждет своего Джонатана Свифта». Как я поняла, суть в том, что инновационные изменения, всепроникающие в нашем техногенном обществе, не слишком сочетаются с такой, по ее словам, «консервативной по своей природе организацией» как библиотека, и главная опасность заключается в стремлении к цели под названием «bookless», слишком рьяное продвижение к которой грозит подорвать основы библиотечного дела как такового.

Были прочитаны свои стихи и переводы – как с русского на английский, так и с английского на русский. Завязалась даже некоторая дискуссия о переводе. Евгений Соколовский интересно рассказывал о своих переводах «гариков» Игоря Губермана, читая – наизусть – тексты сначала на русском, потом – на английском.  Зал смеялся и требовал читать еще. Но как-то сама собой постоянно всплывала тема будущего библиотек, которая – уверена – не забудется всеми, кто был на вечере. Как-то вроде уже начали привыкать к электронной книге, да и ситуация «bookless» давно и широко описана в фантастике как непременный атрибут будущего. Остается вспомнить цитату из Губермана (как запомнилась после прочтения Евгением Соколовским): «мысль изреченная есть ложь, значит, и эта мысль тоже».

Несколько фотографий с вечера:
WP_20130523_003 DSC00864 DSC00867 DSC00875 DSC00876
link1 comment|post comment

Вагрич Бахчанян в Бруклинской библиотеке [May. 17th, 2013|05:59 am]
viazmitinova

Через пару дней после мемориального вечера Вагрича Бахчаняна, состоявшегося 12 мая в Дуэк-центре  Бруклинской библиотеки, Алла Ройланс, курирующая проходящие в этом центре русскоязычные мероприятия, написала в рассылке, что «это, наверное, была лучшая программа сезона, а сезон был не из слабых». И далее она приводит слова Вадима Ярмолинеца: «много кто из пишущих хотел бы такое поминальное собрание, где так обильно бы тебя цитировали, где столько смеялись от души, до слез, как если бы автор был рядом с нами».

Да, безусловно, с этим согласятся все, кто в тот день был в Дуэк-центре, а зал был заполнен почти полностью – не смотря на прекрасную погоду и «День матери», который пришелся в этом году на 12 мая. Цитировали обильно: отрывки из снимаемого Андреем Загданским фильма «Вагрич и черный квадрат», фотографии из семейного альбома на экране, аудиозаписи, чтение текстов, воспоминания…   и смеялись действительно от души, потому что не смеяться было невозможно.

Как сказал ведущий вечера Александр Генис, сейчас создается «виртуальный музей» Бахчаняна, творчество которого, по словам Гениса, третье по значимости в американской эмиграции после Бродского и Довлатова. Иными словами, собирается и структурируется вся возможная информация о Вагриче Бахчаняне.  

В отличие от сидящих на сцене Ирины Бахчанян, Андрея Загданского, Александра Гениса, Игоря Сатановского, Леонида Дрознера, Радика Шварца и, надо понимать, многих сидящих в зале, я лично Бахчаняна не знала, а цельное представление о нем получила после прочтения прекрасно иллюстрированного № 3 журнала «Новая кожа» за 2010 год, посвященного Вагричу Бахчаняну, Генриху Худякову и Борису Лурье. Отличный, надо отметить, получился номер.

Мемориальный вечер значительно прибавил информации и сильно усилил впечатление – как от текстов, так и от рисунков. Открывая мероприятие, Генис употребил термин  «сюрреализм», говоря о создании Бахчаняном «параллельного» реальному пространства и о превращении им «нормальной» жизни в «сюрреальную».  Действительно, абсурд – главное, в чем сходятся сюрреализм и концептуализм, а Бахчаняна, как и было обозначено в приглашении на вечер, именуют «концептуалистом».  

Термин «сюрреализм» зацепил. Какой-то он более осязаемый, что ли, чем «концептуализм». И слушая, смотря, размышляя на этом вечере, который по времени суток был дневным мероприятием, я буквально проникалась словами самого Бахчаняна , что «мир сюрреален, а не ужасен и критичен». А отсюда – только смех, смех и смех.

Из особо запомнившегося: анимация, сделанная из рисунков Бахчаняна, и рассказ, как он, на вопрос о том, в какое время он хотел бы жить, ответил, что в 1918 году, а когда ему сказали: убили бы тогда, он ответил: ну и что, зато был бы среди своих и сколько всего успел бы увидеть, ведь тогда Крученых жил. (Как известно, в это же время зародился и сюрреализм.)

В общем, авангардист модернист и постмодернист одновременно. Как сказал Юрий Милославский – и эти слова прозвучали на вечере, «создатель направлений в искусстве, то есть главный конструктор». Удивительной силы и редкого таланта был человек. Жаль, что не довелось встретить при жизни.  

Фотографий сделала много, а хотелось – еще больше. Вот несколько, на последнем снимке – одноклассник Вагрича Бахчаняна – Дмитрий Фоменко.


DSC00800 DSC00803 DSC00810 DSC00818 DSC00820 DSC00831 DSC00834 DSC00843 DSC00835 DSC00859

linkpost comment

navigation
[ viewing | most recent entries ]
[ go | earlier ]