You are viewing viazmitinova

viazmitinova [entries|archive|friends|userinfo]
viazmitinova

[ userinfo | livejournal userinfo ]
[ archive | journal archive ]

О романе Ирины Муравьевой («Новый журнал», 2012, Кн. 268) [Feb. 10th, 2014|12:25 am]

На недавно прошедшей в Бруклинской публичной библиотеке "Трансатлантической матрице" (http://kultinfo.com/novosti/1542/) Владимир Войнович - Ирина Муравьева говорилось в основном о сатире. При этом Ирина Муравьева была заявлена как автор романа "Страсти по Юрию", в котором сатира, на мой взгляд, далеко не главное. Об этом романе я написала текст, который  был опубликован - в позапрошлом году, в "Новом журнале", в Кн. 268. Однако в сети этот текст не вывешен, и я решила восполнить этот пробел. Вот этот текст:


Людмила Вязмитинова

Опубликовано: «Новый журнал», 2012, Кн. 268, с. 353-356.                

Мастер и его три Маргариты

Ирина Муравьева. Страсти по Юрию. М.: ЭКСМО, 2012. – 288 с. – (авторская серия «Высокий стиль. Проза И. Муравьевой»)

Спрошу я стул, спрошу кровать:
«За что, за что терплю и бедствую?»
«Отцеловал – колесовать:
Другую целовать», ответствуют.
Марина Цветаева

Имя родившейся в Москве и уже много лет живущей в Бостоне писательницы Ирины Муравьёвой знакомо множеству читателей по всему миру, ее проза переведена на многие языки, ее произведения выходили в финал престижных литературных премий. А рассказ «На краю» вошел в состав сборника 26 лучших произведений женщин-писателей мира. И новая книга – «Страсти по Юрию» подтвердила ее статус одного из самых интересных авторов «женской литературы». Эту литературу можно определить как опирающуюся на присущий женщине – не худший или лучший, чем мужчине, а несколько иной – способ восприятия и осмысления мира, что дает возможность увидеть его под особым ракурсом, несколько иначе осмыслить непреложные для всех законы бытия. 

         Дело не в том, что именно тот или иной автор описывает в своем произведении, хотя бы и рутину ведения домашнего хозяйства, а в том, какой мессидж стоит за этим описанием и насколько удачно он этим описанием передан. Так, в лучшем, может быть, на сегодня тексте Муравьевой – повести «Фелимон и Бавкида», описывается история жизни отнюдь не склонной к размышлениям о происходящем в стране «мужней жены» работника ГУЛАГа, кончающая ее неожиданным для окружающих сумасшествием. За трагедией женщины, прожившей жизнь в заботе о мужчине, вызывающем у нее идущие из глубины ее существа чувства неприязни и страха, встает трагедия целой страны, описанная множеством разных авторов, и Муравьева сумела сказать об этом свое слово.

         Эта повесть, как и все творчество Муравьевой, посвящена теме союза мужчины и женщины. Страницы ее книг заполнены историями о таких союзах, возникающих, длящихся и распадающихся, поданных как сугубо личное, частное дело человека, вовлеченного в происходящее в человеческом сообществе. Характерно, что описываемый Муравьевой мир – прежде всего мир чувств и эмоций, что соответствует женскому мировосприятию, и, как правило, накал чувств таков, что они приобретают характер страсти. Присущая страсти сила воздействия меняет, казалось бы, устоявшиеся обстоятельства, по-новому направляет судьбы людей, обнажая скрытое под привычной обыденностью и позволяя увидеть экзистенциально-онтологическую структуру реальности. В данном случае – применительно к отношениям мужчины и женщины, которые – и это показывает в своем творчестве Муравьева – являются важнейшей и неотъемлемой частью этой структуры.

         Новый роман Муравьевой – качественно новая ступень на пути стремления к этому видению. Исполненный в жанре романа-метафоры, он рисует метафорический мир – на основе судьбы реального человека, писателя Георгия Владимова. Главный герой происходящих в этом мире событий – его метафорический двойник, признанный «мастер», известный писатель Юрий Владимиров, пишущий роман, который, как он «чувствует», «будет писать до конца своих дней». Желание написать его, тем самым «пробившись» «к корням истории и одновременно к человеческой душе, прошедшей свой путь от паденья к паденью», будучи «заловленной» «внутрь зла», приобретает характер мучительной страсти, подчиняющей всю его жизнь, ради достижения этой цели он готов пожертвовать – и жертвует – буквально всем.

         Иными словами, перед нами – вариант доктора Фауста, отсылающий как к классическому его образу, созданному Гете в романе «Фауст», так и к отечественному, созданному Булгаковым в романе «Мастер и Маргарита». В отличие от них, у героя Муравьевой не одна, а три Маргариты. Названные другими именами – Арина, Варвара и Зоя, они в разном сочетании несут в себе черты Маргарит Гете и Булгакова, и союзом с каждой из них отмечены три периода жизни героя романа. И каждый раз это – разный Владимиров, при этом сильно разнятся не только обстоятельства его жизни, но и  состояния его души, сообразно чему рядом с ним – разные женщины.

         Центральное место в ряду этих Маргарит принадлежит второй – Варваре. Она появилась в жизни Владимирова после начала работы над романом, призванным дать ему знание жизни и человеческой души, и, временами пародируя булгаковскую Маргариту в попытках защитить «великого мастера» от жестокого социума, в основном несет в себе черты гетевской Маргариты. Очень красивая, «очень наивная» и «ребячливая» в свои тридцать с гаком, она «не уступает ни одной из героинь Достоевского и ни одной из античных героинь, а может, была посильнее и тех, и других». Не понимая сути того, чем занят человек, который во время телесного единения дарит ей «чудный мир» и «уносит, как волк на себе уносил Василису», она безоглядно и без остатка отдает ему и жизнь, и душу, и чувствует – так оно и оказалось, – что будет связана с ним и после смерти.

         Отношения Варвары и Владимирова основаны на страсти. Муравьева ассоциирует такие отношения с весенней порой в природе: «разомлевшая» земля, проливающийся на нее с неба дождь и зелень и цветение, иначе, бурное взаимодействие земли и неба, при котором земля жадно принимает в себя небо, наполняя мир энергией жизни. То, что происходит при телесном соединении мужчины и женщины, которые, как известно оба состоят из тела, души и духа, при том, что женщина по своей природе ближе к земле, к телесному, а мужчина – к небу, к духовному, таинство. Как бы то ни было, Муравьева пишет, что во время страстной телесной близости с Владимировым Варвара чувствовала, что «поднимается над грешной землею», а сам он о герое своего романа написал, что тот во время соития со страстно любимой женщиной ощутил, как его «душа» «взмывает в надмирную высь», в ее «огонь».

         Встреча Варвары и Владимирова произошла во время сильного весеннего дождя, после зимы, во время которой он начал писать роман. Зима же в его жизни связана с Ариной, первой, законной, «умной» и все понимающей Маргаритой мастера, дающей ему надежный «дом», который она многие годы «спасала» и «лечила». Поэтому весна любви Владимирова и Варвары – незаконная, и с описания такой – незаконной – весны Муравьева начинает свое повествование, точкой отсчета которого является начало второго периода жизни мастера: «Земля вся прогрелась… как будто бы завтра вся зазеленеет. А ей не цветения ждать полагалось, а колких и крепких объятий мороза». И «ужасом адским» «обожгло» «бодро» вошедшего «с мороза» мастера при виде «не по сезону», по-весеннему одетую вторую свою Маргариту.

Однако Владимиров, наравне с «особой душевной глубиной», обладал «железной устойчивостью, благодаря которой мог вытерпеть больше, чем другие», хотя – «и надорваться в конце концов». И он «терпит» последствия своей, по определению Арины, «дурной» и «опасной» «игры», разрываясь между «находившимися  по разные стороны души» не только Ариной и Варварой, но и потребностью быть вдали от суеты социума и невозможностью не вступить в активный конфликт с «ненавистной» ему советской властью. Главное для него – работа над романом, ради него он «готов лечь в гробницу живым». Варваре достается немного: давая «защиту», в которой она так нуждалась, он тут же и «режет» ее. И уже только «режет» Арину. Тогда как от обеих получает: от Варвары – обладание «своей женщиной», вкупе с незаконной, фаустовской молодостью (с ней он «чувствовал себя так, словно ему не пятьдесят, а восемнадцать»), от Арины – свой дом.

Как известно, Фауст хочет незаконного, невозможного по законам человеческой жизни, получает его, а потом теряет все, обрекая на смерть других и себя. Так и здесь: сначала Владимирова «вывели» из дома, затем – от остановки сердца – умирает Арина, потом «попросили» уйти из жизни Варвару, и он теряет возможность работать над романом, и наконец умирает он сам. Примечательно, что и он, и его главная Маргарита – Варвара умирают от одинаковой злокачественной опухоли «глубоко в животе», то есть, в жизни, впервые заявившей о себе у Владимирова – сразу после смерти Арины.

         Здесь необходимо отметить крайне важное обстоятельство. Страстно добиваясь союза – в жизни и смерти – с Владимировым, Варвара боялась, что «он может взять да уйти», «стать то ли странником, то ли монахом». Иными словами, отказаться от союза с женщиной. Боялась она напрасно: ему был нужен свой дом и в нем – своя, принадлежащая ему женщина, без этого он не мог ни работать, ни жить. И в романе, «пробиваясь» «к корням истории и человеческой душе», он исследует «природу» основанного на страсти союза мужчины и женщины. Его цель – отыскать душу своего героя, и в «огне» «надмирной выси», когда тот желает только одного: «не выпускать» свою женщину «из своих рук никогда», и во мраке «отвращения к Богу, которого не было», раз он допустил ее смерть, которая есть и его смерть.        

         Страсть чревата преступлениями через законы жизни, что ведет к разрушительным последствиям, несущим с собой боль и страдания, и перед человеком встает проблема «вытерпливания». То есть, речь идет о «преступлении и наказании». Для выяснения вопроса, насколько «больше, чем другие»,  «может вытерпеть» «мастер» Владимиров на  арену действия его жизни выходит Мефистофель, приводящий с собой его третью Маргариту – Зою, «объединенную» с ним одного рода  «романтическим привкусом». Здесь Муравьева прибегает к приему магического реализма: Мефистофель –  «преданный Владимирову всем сердцем» поклонник его творчества, «новый русский» Леонид Гофман, главная «печаль» которого заключается в том, что от него «ускользает» любовь.

         Он возвращает Владимирову славу, деньги и близкое общение с умной и красивой женщиной, тому же нужна только она – в качестве «его женщины», в его доме, и возможность работы над романом. На этот раз мера его «железной устойчивости» проверяется в ходе еще более «дурной» и «опасной» «игры»: уже не он, а его разрывают между союзами со второй и третьей Маргаритой. В жизнь Владимирова опять приходит весна, и земля, «принявшая» Арину и Варвару, «дышит любовью и словно ждет, что дождь наконец к ней придет с облаков, возьмет её всю». Но выясняется, что «все это» – «помимо него и его не хотело»: женщина, с которой он опять «помолодел», «влюбившись почти в шестьдесят», обвенчалась с ним – без «законного» оформления их союза, – но не имеет к нему «телесного расположения», более того, этого «не допускает» умершая, но оставшаяся его «женой» Варвара.

         Этот период жизни Владимирова, связанный со страстным желанием «завоевать» Зою и дописать роман, заполнен страданиями такого накала, что «вытерпливая» их, он переживает «обновление» – души и сознания. «Новый» Владимиров, осознавший свою вину перед тремя Маргаритами, перед жизнью, «сочинять» которую «вдруг стало казаться кощунством», поскольку «ее нужно жить, эту жизнь», уже уходя из нее, начинает писать «новый» роман. На этот раз описание жизни его героя, «сквозь» которую он «пробивается к корням истории и одновременно к человеческой душе», начинается не со страстной телесной близости мужчины со «своей» женщиной, а с праздника Рождества и радостного ожидания мальчиком прихода девочки, и «ее имя: Кристина». В радости кончается жизнь героя Муравьевой, прожитая, как он и хотел, «собственным, а никаким не общественным образом», и явившая, по словам видавшего виды врача, пример «редчайшего мужества».

Роман Муравьевой посвящен «памяти Георгия Владимова», и многие важные факты его жизни совпадают с фактами жизни героя романа. Но это не нон-фикшн, и тем более не биография, это роман-метафора. Однако в число решаемых Муравьевой задач входит задача показать внутреннюю жизнь человека, посвятившего себя творчеству, и цену, которую ему приходится платить за возможность создания своих произведений. Пожалуй, лучшего способа, чтобы почтить память большого писателя, не существует. А любителей литературы – не только «женской» –  можно поздравить с появлением романа, который хочется читать и перечитывать.  

link1 comment|post comment

ВСЕХ - С РОЖДЕСТВОМ! [Jan. 7th, 2014|01:21 am]
Просмотрела сегодня несколько фильмов о Рождестве. Буквально во всех центральная проблема - реакция Иосифа на беременность Марии - вариации осознания ситуации именно Иосифом. В связи с этим вспомнила, что когда-то, скорее всего в 1988 году, в течение некоторого времени посещал ЛИТО "Сретенский бульвар" - тогда, понятно, еще молодой - человек по имени Андрей Финогенов, и, как водится в ЛИТО, принес он тогда напечатанные на машинке свои стихи, и некоторые из них запомнились - и помнятся до сих пор. А вот Андрей Финогенов исчез бесследно... Пробовала искать в сети - безрезультатно. Давно хотела вынести на суд публики несколько его текстов из той подборки, может, он и сам откликнется. Будет против - уберу его текст из сети, но поскольку тогда он принес нам эти тексты - значит, обнародовал их, и может, не только у меня они сохранились. Итак,
вот текст - один из тех, полустертых, машинописных.  . ,

Андрей Финогенов

ОТЕЧЕСТВО, КОТОРОГО НЕТ

Моделирую ситуацию: к Вам,
Именно к Вам /конкретно – к тебе, – что б было понятней, дурила/,
Является ангел. Нет, выше –
Архангел своею персоной,
И глядя сурово и прямо
В Ваши /твои, конечно/ бегающие глаза
Благовещает, что Ваша жена молодая
Зачала от Духа Святого.
Что дальше?
Не бойся, дурила.
Взгляни: на проспектах и в скверах
Хватает Марий быстролицых, но нету – Марии.
Марии беременны супом, салатом, картошкой и чаем.
Но не Мессией. Спите спокойно
Работники топора и рубанка и других инструментов.
Сейчас о другом я.
Где ты, Иосиф, плотник смиренный?
Распят твой сын на кресте.
Да сын ли? Гадай, не гадай  – не узнаешь.
Первенец твой.
Учил ты его ремеслу:
Честности, правде, структуре древесных волокон.
Где он теперь?
Ты плачешь, Иосиф?
Напрасно – не мать ты, не баба.
Может быть, ты не отец,
Но ведь ты же мужчина.
Сына ты потерял.
Умер он, с горечью бросив в лицо:
Нет в отчизне пророка!
Нет пророка – в отцах.
Он ушел.
Нарожаешь других –
Понятных, счастливых .
Твоих.
Слова не скажут такого и не посмотрят,
Как Тот.
Ну что ты, Иосиф?
Ждешь возвращения сына?
Ждешь воскрешения сына?
Думай, Иосиф.
Кто бы отец ему ни был,
Ты его вырастил. Значит,
Что-то ты дал ему,
Что он решился на крест.
Что-то жило в тебе тайно,
Что ты не знал, но ему подарил.
Жди, он придет – от Богоматери
К Богоотцу путь его дальний.
Путник из дома Давида,
Как там телец твой, Иосиф?
Достаточно жирен?
linkpost comment

«ОНИ УШЛИ. ОНИ ОСТАЛИСЬ» - в салоне "Классики XXI века" [Nov. 15th, 2013|10:19 am]
Отлично прошел в Чеховке первый день чтений «ОНИ УШЛИ. ОНИ ОСТАЛИСЬ» (информация о чтениях – здесь https://www.facebook.com/OniUsliOniOstalis): буквально все выступления были интересны, и зал слушал замечательно. Будут в сети со временем и отчеты, и профессиональные фотографии, я же хочу отметить трех потрясающих – во всех отношениях – женщин-поэтов, которые выступали в это день:

Наталия Черных – рассказывала об Анастасии Харитоновой (1966-2003)


DSC01305 DSC01311

Дана Курская – рассказывала о Сергее Арешине (1982-2013)

DSC01312 DSC01318

Света Литвак – рассказывала о Игоре Юганове (1956-1999)

DSC01319 DSC01324

Литвак так же, по ее словам, пользуясь случаем, рассказала о погибшем от несчастного случая еще в 1982 году в возрасте чуть больше 20 лет Олеге Мустафине, с которым она вместе училась в художественном училище и который остался в ее памяти как трагически погибший поэт. Судя по тому стихотворению, которое она прочитала – единственному, у нее сохранившемуся, так это и было. В общем, получается. что рамки чтений и исследований биографий рано ушедших поэтов надо расширять во времени и пространстве. Тема явно стоит серьезных усилий –  вне зависимости от того, сколько успел сделать рано ушедший поэт. После присутствия на чтениях это становится очевидным.

А вот фото заключительных текстов ушедших поэтов:


DSC01328
linkpost comment

РУССКИЕ ПОЭТЫ SLASH АМЕРИКАНСКИЕ БИБЛИОТЕКАРИ [May. 31st, 2013|02:54 am]
Подводя итоги состоявшегося 23 мая в нью-йоркском магазине русской книги № 21 четвертого по счету, посвященного «русским поэтам и переводчикам / американским библиотекарям» вечера SLASHа, куратор этой серии вечеров Ирина Машинская сказала, что, пожалуй, на этот раз достаточно отчетливо выявилось искомое в этом проекте – если обратиться к его аннотации – «общее у совсем разных поэтов, активно работающих в одной профессии», с помощью которой «добывают они себе пропитание».

В общем-то, это неудивительно, поскольку на этот раз речь шла о работе с книгами, и вполне понятна искренняя благодарность библиотеке всех троих героев вечера – Лианы Алавердовой, Елены Литинской, Евгения Соколовского – за возможность – на работе для пропитания! – раздвигать жизненный горизонт, имея дело с книгами и людьми, разными и интересными, тем паче это благотворно сказывается на собственном творчестве. Однако все же очень много, по сравнению с собственным творчеством, говорилось на этом вечере о профессии библиотекаря и библиотечном деле. На прежних вечерах SLASHа разве что только «киборг» Владимир Друк в своем выступлении сделал упор на «дневную» профессию, говоря о ней долго, горячо и заинтересованно.

При этом все трое говорили почти в унисон: дело важное, нужное, хорошо на сегодняшний день поставленное (правда, Евгений Соколовский охарактеризовал его как сопряженное с большим количеством рутины), но – SOS, SOS, SOS!!! – все меньше понимающих суть и назначение этого дела среди тех, от кого зависит его состояние и развитие, и издержки этого копятся с угрожающей быстротой. Сказать по правде, я, как и практически все в переполненном, не смотря на крайне дождливый день, зале, до этого вечера не замечала каких-либо особых сдвигов к худшему в положении библиотек: залы работают, книги выдают, народу полно, мероприятия всяческие проводятся.  

Однако, как сказала Лиана Алавердова, «библиотечная тема ждет своего Джонатана Свифта». Как я поняла, суть в том, что инновационные изменения, всепроникающие в нашем техногенном обществе, не слишком сочетаются с такой, по ее словам, «консервативной по своей природе организацией» как библиотека, и главная опасность заключается в стремлении к цели под названием «bookless», слишком рьяное продвижение к которой грозит подорвать основы библиотечного дела как такового.

Были прочитаны свои стихи и переводы – как с русского на английский, так и с английского на русский. Завязалась даже некоторая дискуссия о переводе. Евгений Соколовский интересно рассказывал о своих переводах «гариков» Игоря Губермана, читая – наизусть – тексты сначала на русском, потом – на английском.  Зал смеялся и требовал читать еще. Но как-то сама собой постоянно всплывала тема будущего библиотек, которая – уверена – не забудется всеми, кто был на вечере. Как-то вроде уже начали привыкать к электронной книге, да и ситуация «bookless» давно и широко описана в фантастике как непременный атрибут будущего. Остается вспомнить цитату из Губермана (как запомнилась после прочтения Евгением Соколовским): «мысль изреченная есть ложь, значит, и эта мысль тоже».

Несколько фотографий с вечера:
WP_20130523_003 DSC00864 DSC00867 DSC00875 DSC00876
link1 comment|post comment

Вагрич Бахчанян в Бруклинской библиотеке [May. 17th, 2013|05:59 am]

Через пару дней после мемориального вечера Вагрича Бахчаняна, состоявшегося 12 мая в Дуэк-центре  Бруклинской библиотеки, Алла Ройланс, курирующая проходящие в этом центре русскоязычные мероприятия, написала в рассылке, что «это, наверное, была лучшая программа сезона, а сезон был не из слабых». И далее она приводит слова Вадима Ярмолинеца: «много кто из пишущих хотел бы такое поминальное собрание, где так обильно бы тебя цитировали, где столько смеялись от души, до слез, как если бы автор был рядом с нами».

Да, безусловно, с этим согласятся все, кто в тот день был в Дуэк-центре, а зал был заполнен почти полностью – не смотря на прекрасную погоду и «День матери», который пришелся в этом году на 12 мая. Цитировали обильно: отрывки из снимаемого Андреем Загданским фильма «Вагрич и черный квадрат», фотографии из семейного альбома на экране, аудиозаписи, чтение текстов, воспоминания…   и смеялись действительно от души, потому что не смеяться было невозможно.

Как сказал ведущий вечера Александр Генис, сейчас создается «виртуальный музей» Бахчаняна, творчество которого, по словам Гениса, третье по значимости в американской эмиграции после Бродского и Довлатова. Иными словами, собирается и структурируется вся возможная информация о Вагриче Бахчаняне.  

В отличие от сидящих на сцене Ирины Бахчанян, Андрея Загданского, Александра Гениса, Игоря Сатановского, Леонида Дрознера, Радика Шварца и, надо понимать, многих сидящих в зале, я лично Бахчаняна не знала, а цельное представление о нем получила после прочтения прекрасно иллюстрированного № 3 журнала «Новая кожа» за 2010 год, посвященного Вагричу Бахчаняну, Генриху Худякову и Борису Лурье. Отличный, надо отметить, получился номер.

Мемориальный вечер значительно прибавил информации и сильно усилил впечатление – как от текстов, так и от рисунков. Открывая мероприятие, Генис употребил термин  «сюрреализм», говоря о создании Бахчаняном «параллельного» реальному пространства и о превращении им «нормальной» жизни в «сюрреальную».  Действительно, абсурд – главное, в чем сходятся сюрреализм и концептуализм, а Бахчаняна, как и было обозначено в приглашении на вечер, именуют «концептуалистом».  

Термин «сюрреализм» зацепил. Какой-то он более осязаемый, что ли, чем «концептуализм». И слушая, смотря, размышляя на этом вечере, который по времени суток был дневным мероприятием, я буквально проникалась словами самого Бахчаняна , что «мир сюрреален, а не ужасен и критичен». А отсюда – только смех, смех и смех.

Из особо запомнившегося: анимация, сделанная из рисунков Бахчаняна, и рассказ, как он, на вопрос о том, в какое время он хотел бы жить, ответил, что в 1918 году, а когда ему сказали: убили бы тогда, он ответил: ну и что, зато был бы среди своих и сколько всего успел бы увидеть, ведь тогда Крученых жил. (Как известно, в это же время зародился и сюрреализм.)

В общем, авангардист модернист и постмодернист одновременно. Как сказал Юрий Милославский – и эти слова прозвучали на вечере, «создатель направлений в искусстве, то есть главный конструктор». Удивительной силы и редкого таланта был человек. Жаль, что не довелось встретить при жизни.  

Фотографий сделала много, а хотелось – еще больше. Вот несколько, на последнем снимке – одноклассник Вагрича Бахчаняна – Дмитрий Фоменко.


DSC00800 DSC00803 DSC00810 DSC00818 DSC00820 DSC00831 DSC00834 DSC00843 DSC00835 DSC00859

linkpost comment

ПРЕЗЕНТАЦИЯ КНИГИ СТИХОВ ГРИГОРИЯ СТАРИКОВСКОГО В НЬЮ-ЙОРКЕ [May. 11th, 2013|04:15 am]

Как-то не случилось мне до вечера 5 мая - нью-йоркской презентации книги стихов Григория Стариковского «Левиты и певцы» (NY, Ailuros Publishing, 2013) в магазине русской книги № 21 познакомиться с поэзией этого автора, до этого знаемого мною только в качестве переводчика с античных языков. Переводы, что называется, радовали эстетически, ознакомляли, приобщали и все такое. Собственная же поэзия Стариковского была мною в тот вечер, как говорят в таких случаях, - моментально присвоена, стала своей. Музыка ее звучания, или точнее, музыка звучания ее течения, рисуемый ею образ человека, растворенного (буквально) в стихиях, которые суть реалии субстанции жизни – говорить можно много, но особой нужды в этом нет. В сети полностью есть книга – и тексты, и прекрасное предисловие Владимира Гандельсмана: http://www.elenasuntsova.com/starikovsky.

В связи с этим предисловием хотелось бы сказать несколько слов. Не так давно прошла так же полностью представленная в сети дискуссия о критике современной поэзии: http://www.gulliverus.ru/columns/52/8458/, в ходе которой говорилось о «взгляде критика» и «взгляде поэта» и о необходимости при разговоре о поэзии «мыслительного и философского начала». Лично мне ближе всего оказалась позиция, представленная Екатериной Перченковой, сказавшей, что «та критика, которую хочется читать, к своему формату безразлична, и далее отметившая, что в книге Александра Скидана «Сумма поэтики» выделяется статья о Шамшаде Абдуллаеве, потому что «здесь сошлись два направления: критик, специализирующийся на именно анализе, написал о близком ему, о любимом поэте, эмоционально написал». Все правильно, общеизвестно ведь, что, если хочешь истинно познать что-то или кого-то, сумей полюбить, или - истинно познать можно только то, что любишь.

Пишущие о поэзии разное отражают, но лично я разделяю мнение тех, кто полагает, что истинную суть поэзии понимают только поэты – как наиболее влюбленные в нее и лучше всех ощущающие, что такое есть поэтические строки. Кстати, совсем недавно на сайте COLTA.RU появилась статья Михаила Ямпольского о современной поэзии (http://www.colta.ru/docs/20809), и в качестве ответа на нее статья Дмитрия Кузьмина (http://www.colta.ru/docs/21400), в которой он – отмечая как положительный факт обращения к поэзии философа и культуролога – отстаивает незыблемость для понимания поэзии тыняновского принципа «тесноты ряда». При этом цель статьи сформулирована четко: отстаивание «наших домашних богов». Действительно, кто же лучше самого поэта буквально ощущает, что поэтический текст держится на этой самой «тесноте ряда», то есть «ритмически обусловленных семантических трансформациях». И, может быть, наиболее продуктивные предисловия к поэтическим сборникам пишут именно собратья по поэтическому цеху - поэты, которым оказалось созвучно творчество других поэта.

В предисловии Владимира Гандельсмана «мыслительного и философского начал» более, чем достаточно. Он даже дает определение и поэзии, и любви: «Поэзия пишется силой любви и – в силу любви. А любовь – это обостренное переживание реальности, точнее, сама реальность, в которой нет зазора между видящим и видимым, – удвоенная реальность. Что говорят любящие, соединяясь в одно? «Да, да, да», – вот что они говорят. В поэзии эта непрерывная декларация утверждения заводит разумное слово в тупик, потому что слово, сколь бы ни преуспевало в своей разумности, тут же становится преградой к постижению того, что должно быть прояснено. Картина, как стекло, моментально затуманивается дыханием. Но для того и существуют обыкновенные слова в необыкновенном порядке, которые не затуманивают окно, а – по метафоре Хармса — его разбивают. В конце концов, поэт в своем стихотворении есть порождение события реальности, и потому – его единственное доказательство. Это истина в последней инстанции, которая никому не навязывается, всякий волен принять или не принять ее на веру». К этому можно присовокупить ранее сказанные в этом предисловии (по отношению к «миру») слова – «не дана, а причинена».

Презентация в Нью-Йорке была после презентаций в Питере и Москве. Публика была своя, но не такой уж маленький зал магазина был битком. Слушали замечательно. И не могу удержаться, чтобы не процитировать сразу же по прочтении запомнившийся мне текст:

кто карабкался ночью по лестнице,
не к девице, а дальше наверх,
тот, наверно, уже не излечится,
отдуваясь за всех.
в это небо, готовое к холоду,
он глядит, как любимый слуга,
для него расступается облако
и слезится река.
там, где утки живут рядом с лисами,
где из падали делают мед,
на короткую ночь, чтобы выспаться,
он под голову камень кладет.

И – несколько фотографий:

DSC00744 DSC00746 DSC00749 DSC00752

linkpost comment

Вера Павлова в "Дяде Ване" [Apr. 30th, 2013|12:36 am]
DSC00735
Пожалуй, нью-йоркская литературно-русскоязычная жизнь уже и не представима без вечеров в «Дяде Ване», зал которого буквально переполняется по отведенным для литмероприятий вторникам. Во всяком случае, так было на тех вторниках, на которых довелось присутствовать мне. А на презентации книги Веры Павловой «Либретто» 23 апреля этот зал постоянно взрывался криками «Браво!» и аплодисментами, приветствуя поэзию, к которой приложимы эпитеты «женская» и «сильная». Слушая Павлову, я вела внутренний спор с неизвестным мне режиссером, который, как рассказала на этом вечере сама Павлова, когда-то сказал ей, что она плохо читает свои стихи, потому что наслаждается ими.
Она действительно ими наслаждается, точнее, наслаждается возможностью передать с помощью поэзии радость полноты бытия, и эта радость на редкость естественна и убедительна, а соответственно, и заразительна, потому что самое естественное для женщины – это быть женщиной. Тогда и ум, и талант, и сила – все проявляются естественным образом, а значит, наиболее полно. И лучше всего это передается именно в авторском чтении текстов, в силу чего: Павлова очень хорошо читает свои стихи.  
В сущности, публика присутствовала на представлении, автором, исполнителем и режиссером которого было одно лицо, и которое, судя по реакции публики, удалось. В книге, следуя терминологии автора, содержатся стихи-арии, проза-речетатив и рисунки. В выступлении они переплетались с дополняющими их комментариями, и все вместе воспринималось как вполне органичное целое.
Ни представлять Веру Павлову, ни цитировать ее стихи нет нужды: автор известный, книг почти два десятка, в интернете множество текстов. Не могу, однако, удержаться от цитирования (по памяти) запавшей после этого вечера в память строчки: «Смерть дрессирует нас, забирая собак». И еще – уже из комментариев: «тексты, которые пишутся после выхода книги, воспринимается как ее "последыши", а потом вдруг обнаруживаешь себя посреди новой книги».
Адрес видео-записи выступления Веры Павловой, размещенный в сети Владимиром Друком: http://www.facebook.com/photo.php?v=592476420762674&set=vb.402656946482728&type=2&theater
linkpost comment

МАРИЯ СТЕПАНОВА В НЬЮ-ЙОРКЕ [Apr. 10th, 2013|04:41 am]
DSC00633DSC00636
Мария Степанова, как написано в объявлении о ее первом выступлении в Нью-Йорке – 5 апреля в Buell Hall Колумбийского  университета, «is one of the most visible public intellectuals in Moscow today». В представлении она не нуждается, - этими словами, оглядев практически полностью заполнившую помещение публику, и открыла мероприятие профессор Колумбийского университета Татьяна Смолярова. Разговоров тоже особо не вели, время, отведенное на «чтения», было заполнено чтением – Мария Степанова читала свои, по ее словам, «старые» и «новые» стихи, и небольшой островок среди англоязычного пространства наполнялся, на мой взгляд, ну просто волшебно звучащей  русской речью. Кружевное плетение смыслов, рождаемое так называемой многоуровневой деформацией словоформ, завораживало, хотя время от времени сознание фиксировало отдельные фразы, как, например, «В смирной глуши облысевшей,/ Родственной, словно кровать», или «И жизнь широкая как штаны», или «Я хочу участвовать в работе/ Лейкоцитов или электронов,/ Быть ударник на заводе плоти,/ Быть набойщик всех ее патронов», или «Вернуться в чертеж пока позовем,/ Во тьме, как часы без завода,/ Забиться под бывшие своды», или… продолжать можно очень долго, и не нужно: практически все есть в сети. И в авторском исполнении тоже, вот здесь, например – спасибо «Литературному радио»:  http://79.137.234.183/litradio_audio_archive/rotation/stepanova/stepanova_letchik.mp3
Кликнув этот адрес, можно прослушать в авторском исполнении и балладу «Летчик», о которой я думала, двигаясь в тот день в сторону Колумбийского университета, что если она не будет прочитала самой Марией Степановой, то попрошу прочесть обязательно. Комментировать этот текст, на мой взгляд, просто удивительный и один из лучших среди написанных авторами поколения Степановой, не буду, написано о Марии Степановой, ее текстах, в том числе и об этом, много, и много чего есть в сети, и все доступно.
Однако – для истории – две вещи.
Открывая чтения, Татьяна Смолярова рассказала, что впервые услышала стихи Марии Степановой 30 лет назад, на конкурсе детского творчества в Московском Дворце пионеров и школьников, в котором она сама участвовала. И до сих пор помнит, насколько сильное впечатление произвели на нее  - уже тогдашние – стихи Марии Степановой, из которых она привела такую строчку: «птицы сшивают желтое с синим».
И еще. В справочных материалах в сети как правило приводятся тексты многих авторов о Марии Степановой, датируемые начиная с 2003 года. Полагаю, есть и более ранние. Лично мне довелось писать о двух первых ее книгах – «Песни северных южан (М.: Арго-риск; Тверь: Kolonna Publications, 2001) и «О близнецах» (М.: О.Г.И., 2001) в год их выхода. Был такой журнал, издаваемый в Москве книжным магазином «Библио-Глобус», он так и назывался. Некоторое время его возглавляла Татьяна Георгиевна Михайловская, стремившаяся напечатать там хотя бы небольшие статьи о малотиражных книгах современной поэзии. В № 6 (15), за 2001 год она поместила мой текст о недавно вышедших тогда книгах Марии Степановой. Сейчас, спустя 12 лет, я бы, понятное дело, написала по-другому, но уж как получилось. Привожу его полностью, пусть будет в сети.
Поэтика Марии Степановой вобрала в себя множество художественных приемов, на разработку которых был так богат ХХ век. Поражает та свобода, с которой она пользуется ими в ходе построения образа — все это напоминает виртуозную оркестровку потока речи. Здесь взаимодействуют и авангардные приемы обращения со словом, и посмодернистские центонность и ирония, и разговорно-просторечные и архаические элементы речи. Сама она об этом сказала так: "То растянусь, то сожмусь я аккордеоном,/ То побегу, то рыдаю, — умею все!". При всем этом ее отношение к слову напоминает хлебниковское — как к значащей материи, а ее лирическая героиня напоминает цветаевскую — ярко выраженным женским началом, взаимодействующим с природными стихиями, — однако в духе времени она весьма склонна к самоиронии:
На тело на голо пальто нахлобуча,
Ключами бренча, в коридоре бегуча,
Животныим я из норы
Гляжу из замочной дыры.
Наиболее интересной частью творчества Степановой являются ее баллады — лирико-эпические тексты, которые заставляют вспомнить и монологи героев Высоцкого, и рассказы Зощенко, и прозу Леонида Добычина — замечательного прозаика 20-30-х годов. Как и он, Степанова показывает, что под поверхностной пленкой культурных и идеологических обстоятельств времени таятся вековечные и таинственные природные стихии, властвующие над жизнью человека. Ее герои — погруженные в "природу жизни" "простые" люди "из народа" — оказываются игрушками в руках загадочных сил, проявляющихся как всякого рода "нечисть" — например, водяной, или нечто, что "гукает в тьме набежалой" "неправильного" леса, или "Небесная Дочка", "живущая во грехе" "наверху", "в бездне бездушной". По мере драматического столкновения с "тусторонним этим холодцом" герои Степановой "глядят" "как в испорченный видик" на "чуднЫе картинки" и в состоянии "сам с собою в разлуке" совершают продиктованные страстью поступки. Выход из этой круговерти и обретение иного вИдения происходит только за пределами жизни — после смерти, как у героя баллады "Беглец", бежавшего из тюрьмы, чтобы спасти от порубки выращенную им березку, и неизвестно по какой причине "зарезанного около Торжка" безымянным шофером. Он видит, что "она ли, не она", но березка его по-прежнему "овевает от души" окружающих, и он обращается с того света: "Будьте счастливы и не греши".
Современную поэзию часто упрекают в элитарности и зацикленности на решении собственных, то есть  языковых, проблем. В отношении же Степановой можно сказать, что, оставаясь элитарным поэтом, она прорывает рамки элитарности и выходит к широкому читателю, одновременно решая тем самым языковую задачу, стоящую перед современной поэзией.
И вот еще несколько фото:

DSC00638 DSC00643DSC00639
linkpost comment

КАТЯ КАПОВИЧ И ФИЛИПП НИКОЛАЕВ В «ДЯДЕ ВАНЕ» [Mar. 15th, 2013|04:11 am]
Очень оживил русскоязычную жизнь Нью-Йорка возобновленный через много лет в кафе «Uncle Vanya» русскоязычный литературный клуб: со дня открытия 15 января там прошло уже несколько вечеров из серии «Литературные чтения в "Дяде Ване"» (куратор и ведущий – поэт Владимир Друк, информация о клубе размещается по адресу http://www.facebook.com/NYLitReadings). В минувший вторник 12 марта произошло расширение географии клуба: выступали гости из Бостона – поэты Катя Капович и Филипп Николаев, представлять которых собравшейся публике не было нужды, что и озвучил Друк, открывая вечер под названием «КАТЯ КАПОВИЧ И ФИЛИПП НИКОЛАЕВ: СВОБОДНЫЕ МИЛИ/ FREE MILES».

Двуязычный Филипп Николаев читал стихи на русском языке, по его словам, впервые после перерыва в 22 года, поскольку вторично писать их начал не так давно. Это были стихи о Москве, о Кишиневе, об Индии, как рифмованные, так и свободные, запись его чтения – http://www.facebook.com/vladimir.druk/posts/430277603730358). Запись чтения Кати Капович – http://www.facebook.com/vladimir.druk/posts/142325119270544. Хотя она и сказала, что ее стихи – для глаз, а не для ушей, поскольку в них «нет риторики», и читать она будет «без выражения», читала она хорошо. На мой взгляд, отличительная особенность ее стихов в том, что она словами буквально рисует картины, которые начинает видеть перед собой читающий ее стихи. Не могу удержаться, и привожу в связи со сказанным (без дополнительных комментариев, которые тут излишни – стихи говорят сами за себя) написанное несколько лет назад стихотворение про умершую крысу (http://magazines.russ.ru/zvezda/2007/3/kk1.html):

Избавились от крысы, что жила
в контейнере, набитом всяким хламом.
Когда сквозь двор наутро я прошла,
она лежала в закутке том самом,
где тлел фонарь и шелестел бамбук
и снова начинался дождик серый,
чтоб в луже рисовать за кругом круг
с упорством переростка-пионера.
И лужа, что была ее прудом
и зеркалом, в которое взирала,
и где лежала каменным комком,
в то утро ничего не отражала.
Уже, подруга, ты не будешь впредь
Делить углы двора, как биссектриса.
Что тут сказать? Что ты страшна как смерть?
Что шерсть твоя от ветра серебрится?


Ради гостей был изменен формат чтений: вместо открытого микрофона во второй части было предложено задавать вопросы. И надо сказать, успех от такого изменения явно превзошел ожидания: вторая часть была весьма интересной. Разумеется, сразу же задали вопрос об издательской деятельности, то есть об англоязычном поэтическом альманахе «Fulcrum», и в ходе рассказа о нем его организаторы и издатели не только проявили себя как знатоки англоязычной поэзии, но и выразили свое понимание поэзии вообще, в том числе, в чем заключается отличие англоязычной поэзии от русской.

По их словам, с самого начала, ставя целью охватить весь англоязычный пишущий стихи мир, они искали в нем «подобных себе самим», искали тексты, в которых, по словам Кати Капович, присутствует некая «сверкающая болезненная истина» – как выражение собственной, личной правоты поэта, вне зависимости от того, насколько правым или неправым он при этом смотрится.

Получилось даже нечто вроде небольшой дискуссии относительно нескольких англоязычных поэтов. Что же касается альманаха «Fulcrum», который также не нуждается в представлении, то, на мой взгляд, о заслугах его издателей хорошо сказал после выхода первых двух номеров Антон Нестеров в своей статье «Поэзия и картография» («Иностранная литература», №10 за 2004 год) (http://magazines.russ.ru/inostran/2004/10/nest11.html): «Двум эмигрантам удалось то, что последнее время не удавалось ни американским, ни английским любителям словесности, прочно интегрированным в систему западной культуры, уверенно чувствующим себя среди ее институций, тем, за чьими плечами стояли престижные университеты, связи в литературных кругах, знание, как общаться с фондами, готовыми поддерживать культурные инициативы».

Ответ на вопрос, почему это удалось именно этим «двум эмигрантам», Нестеров дает тут же, и ответ этот очень прост. К цитируемой из редакционной статьи «Дайте мне точку опоры», которой открывается «пилотный» выпуск альманаха, строке: «Мы просто печатаем то, что интересно нам самим», Нестеров добавляет свою: «Когда что-то по-настоящему интересно авторам, это интересно и читателям». Как говорится в таких случаях, комментарии излишни.

Владимир Друк повесил в сети несколько фотографий с этого вечера, я добавлю к ним три своих.

DSC00602 DSC00607 DSC00595
linkpost comment

ГАЛЬПЕР И ДЕНЬ 8 МАРТА [Mar. 14th, 2013|03:48 am]

Минуло несколько дней со дня 8 марта, вечер которого в русскоязычном литературном Нью-Йорке был отмечен чтениями в русском книжном магазине № 21, посвященными дню рождения  поэта Саши Гальпера.  Чтения эти, ставшие ежегодными,  несколько напоминают проходящие в Москве в Зверевском центре в честь дня рождения поэта  Данилы Давыдова, и, надо сказать, что, хотя они собирают,  по вполне понятным причинам, меньшее количество участников, атмосфера на них такая же: теплая, дружеская, творческая. Как написал в сети сам Гальпер, вечер провели «небольшим, но сплоченным коллективом». Понятно, что этот жанр чтений – не новость в истории литературы, но, если судить по Давыдову и Гальперу, для организации подобных чтений необходимо одно:  ощущать своей единственной семьей литературное сообщество. 

Судьбе было угодно, чтобы Александр Гальпер родился 4 марта, а в этом году ей также было угодно, чтобы ближайшая удобная дата проведения вечера пришлась на так называемый праздник весны,  хорошо известный носителям современной русской культуры. Получился, как написал в сети Aleks Yakubssoh, «МЕЖДУНАРОДНЫЙ ЖЕНСКИЙ ДЕНЬ РОЖДЕНИЯ ГАЛЬПЕРА» – вполне в духе эстетики самого Гальпера, человека, как написал в сети его друг и переводчик Mikhail Sabodzhan,  «замечательного», «прочного», «с бездонным чувством юмора», которого «абсолютно» не способны смутить никакие «хамские выходки».  

Свое мнение о творчество этого поэта я подробно изложила в статье «Саша Гальпер – тонкий лирик, циник и маргинал»,  обретшей свое место в интернет-журнале «Мегалит» по адресу http://www.promegalit.ru/publics.php?id=6139 . Сегодня я, пожалуй, написала бы несколько по-другому, но суть осталась бы та же. Кратко она выражается такой строкой из этой статьи: «Поэзия Саши Гальпера существует на стыке гражданственности и тонкой лирики, натурализма и концептуализма».

Во время чтения на вечере Гальпером новых стихов, прозвучала такая строка: «никакому воображению не угнаться за его реальностью» (текст «Новое солнце русской поэзии»). Вот он, ключ к творчеству Гальпера – он идет от повседневной реальности, парадоксы которой таковы, что нет нужды в сложных метафорических образах, в фантастическом или запредельном, все это только запутывает ситуацию. Он же распутывает ее, как фокусник, оперируя этими парадоксами и извлекая для почтенной публики простые, в сущности, реалии жизни. При этом смеется сам и заставляет смеяться других, поскольку это действительно смешно: наши представления и то, что есть на самом деле.

Цитировать тексты не буду: все есть в Живом Журнале самого Гальпера, и желающие легко могут с любым из них ознакомиться. Они неизменно вызывают смех у самой разной публики,  и это удивительно жизнерадостный и оптимистичный смех.

Кроме Гальпера выступили еще 6 человек: Игорь Сатановский, Алекс Якубсон,  Роман Партизанов, Андрей Цуканов, Глеб Симонов и Пайк.  Хотелось бы отметить Глеба Симонова, лирического поэта, тяготеющего к метафоризму и символизму, тексты которого рисуют тот самый чарующий своей загадочностью запредельный мир.  И чуть ли не прямо противоположного ему эстетически Пайка, выступившего и без гитары, и с гитарой. Слушая самое новое из написанное им – песню о 8 марта, в которой явно звучал Высоцкий, но это был, если так можно выразиться, трэшевый Высоцкий,  лично я думала о том, что, похоже, для поэзии остались два пути убедительности и достоверности: либо нечто запредельно-непонятное, либо делающее понятным запутанное, на некоем третьем пути все труднее обрести достоверность.

Народу на чтениях – по местным понятиям – было достаточно, и судя по всему, все отлично провели время. Спасибо, Саша!

А вот фотографии с чтений.

DSC00506 DSC00510 DSC00522 DSC00524 DSC00529 DSC00541 DSC00543 vlcsnap-2013-03-11-00h31m47s11 vlcsnap-2013-03-11-00h34m25s121 DSC00557 DSC00564

link1 comment|post comment

navigation
[ viewing | most recent entries ]
[ go | earlier ]